Брюс Финк. Против понимания: почему понимание не следует рассматривать как основную цель психоаналитической терапии

В нашем стремлении избежать навязывания нашего собственного понимания (т.е. воображаемые проекции) анализандам, мы должны попытаться удерживаться от наводящих вопросов – т.е. от побуждения анализандов характеризовать их опыт таким образом, каким бы они их не характеризовали, если бы мы задавали более открытые вопросы (вопросы, допускающие разные ответы). Если анализанд говорит: «И вот я пошла на свидание с этим парнем, и затем мы провели ночь вместе», и мы хотим знать, что произошло той ночью, проведенной вместе, то мы получим совсем разные ответы, если спросим «У вас было половое сношение?» или если спросим что-то вроде, «Провели ночь вместе?» или просто «Что вы имеете в виду?». В первом случае, если сношение в самом деле было в меню, нам просто могут сказать «да», даже если сношение было всего лишь пунктом меню и отнюдь не самым важным с точки зрения анализанда. Внедрение термина сношение предполагает, что мы интересуемся лишь сношением – т.е. было ли у них сношение или нет – тогда почему анализанд должен рассказывать обо всех других вещах, которыми они могли заниматься?
Когда мы задаем открытые вместо наводящих вопросов, то мы, скорее всего, услышим намного больше подробностей, и обычно косвенные и поверхностные комментарии, которые люди делают – как в анализе, так и в повседневной жизни – являются самыми показательными.  Конечно, есть случаи, когда нужно задать очень целенаправленные вопросы (см.Финк 2007, гл.2) – например, когда анализанд неохотно говорит о фантазии или сексуальном опыте из раннего детства – но даже эти вопросы не должны быть наводящими. Ибо весь смысл в том, чтобы поощрить и побудить анализанда облечь в слова то, что раньше никогда не было произнесено, и мы разрушим цель этого упражнения, если вложим наши собственные слова в уста анализанда.
Молодой человек пришел ко мне пожаловаться на много вещей, наиболее тревожной из которых был постоянный звон в ушах, который не давал ему ночью заснуть, так что весь день он чувствовал себя изнуренным. Он считал, что этот звон был из-за того, что он систематически играл на музыкальных инструментах слишком громко, даже когда осознавал, что это причиняет ему боль. Состояние было диагностировано врачом как тиннитус (ощущение постоянного шума в ушах, одной из причин которого является поражение слухового анализатора вследствие воздействия внешнего шума), и анализанд осознавал, что здесь вполне может быть и определенный психологический компонент – он сказал мне, что читал о том, что музыканты, склонные к паническим атакам и сепарационной тревожности, имели больше шансов страдать от такого состояния, чем другие музыканты, которые играли свою музыку так же громко – но несколько лет он обращался только за медицинской помощью и лекарствам) в связи с его состоянием, прежде чем связаться со мной.
Довольно долгое время мне не удавалось извлечь из него никакое описание этого феномена, кроме как то, что у него был звон в ушах, звон был священным словом, используемым большинством людей. Когда мне, наконец, удалось его разговорить детально о шуме или звуке, который не давал ему заснуть ночью, он определил его, как «ударный  звук». Когда я повторил «ударный» с вопросительной интонацией в голосе, он добавил, что это было похоже на звук дробящихся зубов или костей. «Дробящихся зубов или костей?», спросил я. Ему на ум моментально пришло библейское выражение «скрежет зубовный», которое он ассоциировал с адом, где, как он сказал, будут «вопли и скрежет зубовный». Ад (англ. hell), добавил он, рифмуется с первым слогом одного из имен его матери.
«Когда, по вашему мнению, люди скрежещут зубами?», -спросил я.
«Когда они злятся», -ответил он. В тот момент я завершил сессию и месяц спустя обнаружил, что он больше не слышал то же звук в ушах, и на самом деле теперь слышал звук только в одном ухе, а не в двух. Звук, который беспокоил его много лет, казалось, изменился, благодаря нашему обсуждению его, ибо он больше никак его не лечил в этот промежуток времени, и сам он упомянул, что звук изменился вскоре после сессии, на которой мы его обсуждали. (Это все еще не позволяет нам в точности знать, что конкретно произошло во время сессии, что привело к переменам).
«Как он теперь звучит?»,- спросил я его.
«Он больше не звучит, как Дантов ад»,- сказал он. Он указал, что это больше как «звук насекомого»,- мимоходом упомянув, что ему не нравилось слово «жук» (англ. bug) из-за его связи со словом «развратник» (англ. bugger), которое, как он знал, было сленговым выражением, хотя он открыто признал, что не уверен почему, но он слышал в этом «доканай ее» (англ. bug her) (хотел ли он доканать или даже опустить отиметь свою мать, я задавал себе вопрос, по причинам, которые откроются, или в этом был задействован его нос и/или слизь?).
«Какого рода насекомое?», -спросил я.
«Я думаю, они называются «акады» (англ. acadas)», ответил он, и я мог моментально попытаться исправить его, предложив «цикады», но вместо этого я спросил его, когда он слышал их раньше, что привело нас к обсуждению его детства на Юге.
На следующей сессии он отметил, что вскоре после окончания предыдущей сессии он осознал, что правильное слово было цикада, и он ассоциировал несколько вещей с этим, включая «больной» (англ. sick) и «СПИД» (англ. AIDS), которым он боялся заразиться многие годы, хотя у него почти никогда не было сексуального контакта. Чуть позднее во время сессии я спросил его, когда цикады производят звук, который он слышит в своем ухе, моим предположением было, что это происходит, когда на улице жарко. Тем не менее, я это не высказал, но скорее задал открытый вопрос. К моему великому удивлению, он ответил, что он думал, что они производят этот звук в «брачный период»!
Я предположил, что мы рано или поздно дойдем до темы секса, как у меня было со многими другими симптомами анализанда, но мы перешли к ней намного быстрее, чем я ожидал. Анализанд вырос на юге и спал на кровати бок о бок с постелью родителей в их спальне каждую ночь вплоть до позднего пубертатного периода. Он делал это по массе разнообразных причин, включая тот факт, что ребенком он «боялся» спать один, и мать постоянно приглашала его в родительскую спальню. Бесспорно, он также делал это, чтобы помешать родителям заниматься сексом и сделать еще одного ребенка, который бы узурпировал его особую роль единственного ребенка. Его присутствие в их спальне сильно ограничило их, но на протяжении лет они, тем не менее, несколько раз занимались любовью, когда думали, что он спит. Однако он бодрствовал, по крайней мере, в нескольких таких случаях и пытался лежать неподвижно и изо всех сил пытался внимательно слушать, его сердце колотилось, пока они этим занимались. Эти обстоятельства были основополагающими во многих других его симптомах, включая то, что он часто был убежден, что у него вскоре случится сердечный приступ, что его сердце пропускало удар, и что если он будет заниматься спортом и его сердце будет стремительно биться, то у него случится инфаркт и он умрет.
Вполне может быть, что цикады терлись своими маленькими лапками в попытке охладиться, так же как его родители ощущали эффект благоухающего летнего воздуха и пытались спариваться, не разбудив его. Возможно, зубы его родителей стучали или скрежетали, и возможно он думал, что они давят друг друга или злятся друг на друга – эти гипотезы предстоит подтвердить или опровергнуть в ходе анализа.
В любом случае я не мог предсказать заранее, ни  то, что «звон у него в ушах» будет доступен для психоаналитической терапии, ни то, он будет ассоциироваться со всеми этими вещами. Только задав бесчисленное количество вопросов, которые не предлагали никакого ответа с моей стороны, я смог убедить анализанда предоставлять материал, необходимый для того, чтобы ослабить нажим этого симптома и поставить его на путь, который может привести хотя бы к частичному его прекращению.
Это не означает, что он когда-нибудь точно поймет, почему сформировался симптом, или что пойму это я. Как учил нас Фрейд (1909, стр.213-214) в случае «человека-крысы» - где слова Raten, Ratten и Spielratte объединяются, чтобы создать ослабляющий «комплекс крысы» - часто есть что-то бессмысленное и случайное в формировании симптома, в результате чего фонемы (звуковые галлюцинации), слова, фразы и даже буквы, которые звучат или выглядят похоже, развивают связи («вербальные мосты») между собой. Лакан (1972-1973, стр.44) ввел термин lalangue (переводимый на английский отчасти неловко как «llanguage»), чтобы обозначить уровень, на котором бессознательное собирает такие звуки и буквы, единственная связь которых друг другом может быть аллитерирующей (например, sick, AIDS, cicadas) – т.е. не многозначительной, осмысленной или узнаваемой. Полное понимание или абсолютное знание, если такая вещь вообще могла существовать, не является необходимым ни для анализанда, ни для аналитика, ибо нечего понимать в таких бессмысленных совокупностях.