Брюс Финк. Против понимания: почему понимание не следует рассматривать как основную цель психоаналитической терапии

Чтобы удержать нас от попадания в ловушку понимания, от поспешных выводов о значении вещей на основании нашего собственного опыта и концепций, и от передачи нашего собственного воображаемого понимания нашим анализандам, мы должны избегать навязывания слов нашим анализандам. Проговаривание от их лица позволяет нам выразить наш собственный опыт, но мешает их проговариванию собственного опыта. Для нас лучше всего, насколько это возможно, использовать только те слова, которые анализанды внедрили сами. (Хотя я не считаю, что Лакан сам когда-либо говорил это открыто, это кажется мне простым развитием его предупреждения о том, что не следует слишком поспешно считать, что мы поняли то, что они говорят. (см.Лакан 1955-1956, гл.1).) Мы должны стараться уменьшить наш собственный словарь, поскольку даже повседневные слова такие как «личность» и «отношения» предполагают целый мыслительный процесс о людях и жизни, что может быть чужеродным образу мыслей наших анализандов о них. Молодые анализанды, которые мыслят только через призму «закадрить» (завести интрижку, замутить) кого-то, и которые избегают обязательств, как чумы, будут отдаляться от терминов типа отношения, и либо будут считать, что мы навязываем им что-то, или что мы просто не говорим на том же языке, что и они (что, конечно, правдиво на более глубоком уровне, ибо никто из нас на самом деле не говорит на одном и том же языке, в том смысле, чтобы быть способным моментально и полностью понять друг друга; многие из нас, тем не менее, имеют подобную иллюзию, например, на ранней стадии влюбленности).
Если аналитик вводит неопределенный (неясный) термин, например, плохое обращение (насилие) (от англ. abuse), чтобы охарактеризовать опыт анализанда, то это может вызвать короткое замыкание всех попыток со стороны анализанда исследовать любой потенциально субъективный вклад в этот опыт. Одна из моих анализандов долгое время жаловалась, что, будучи ребенком, она чувствовала себя вынужденной делать все, что говорили ей родители, и вынужденной покориться (подвергаться) их наказаниям. В ее взрослой жизни она схожим образом чувствовала себя вынужденной присутствовать на совещаниях (встречах), на которых ее коллеги выражали много гнева в адрес друг друга, из-за чего у нее начинались ужасные мигрени, хотя она и знала наверняка, что ее не уволят, если она не будет присутствовать на этих совещаниях. Она сказала, что чувствовала ответственность ходить на совещания и выражать свою точку зрения, но из ее дискуссии было ясно, что никто не слушал то, что она говорила, и что ее участие, казалось бы, только ухудшало ситуацию для нее самой и ее мотивов. В этой взрослой рабочей ситуации, казалось, было что-то мазохистское, так же как, казалось, было что-то мазохистское в ее отношении к родителям.
Ее мать откровенно злилась на нее за многое, и, вероятно, считала свою дочь хотя бы частично ответственной за свои страдания, но я никогда никоим образом не передавал, что я согласен с ней, что в этой ситуации она не могла ничего сделать или изменить, никакой другой подход, который ребенок мог бы использовать в таком затруднительном положении, чтобы избежать криков и шлепков. Я, безусловно, слышал о случаях, когда дети реагируют совсем иначе на очень схожее обращение – некоторые уходят, некоторые убегают, а другие внешне подчиняются, но внутренне бунтуют. Я мог отнестись к поведению ее матери по отношению к ней как к «вербальному насилию» и «физическому насилию», что анализанд могла изначально принять во внимание, поскольку это бы возложило всю ответственность на ее мать и обосновало ее собственное чувство, что ее мать была абсолютно виновной. Но я никогда этого не сделал. Я побудил ее рассказать обо всех тех инцидентах и выпустить свой гнев на мать во время сессий, что она изначально делала неохотно, и я даже сделал акцент на ее гнев на мать, особенно потому что она вообще так редко выражала какие-либо эмоции. Но я совсем не пытался приписывать вину кому-либо.
Анализанд в итоге сказала мне, что после одной определенной сессии она вспоминала некоторый свой опыт из раннего детства, когда ее наказывали, и она содрогнулась при осознании, что был момент, когда она знала, даже будучи маленькой девочкой, что она могла убежать или бороться или объявить свою невиновность, но вместо этого подчинилась воле своей матери, добровольно пройдя через всю комнату к тому месту, где стояла мать – она, таким образом, дала согласие принять наказание. Ее мать не ловила ее силой, чтобы отшлепать, но скорее, требовала, чтобы она сама позволила себя отшлепать.
Когда анализанд вспомнила это, ее больше всего испугало ее собственное покорное отношение, ее согласное подчинение себя воле матери. Это открыло возможность для исследования, почему она могла сделать подобное, что предоставило великое множество предположений: Может быть, она считала, что если не подчинится, то наказание будет только хуже? Может быть, она верила, что заслужила наказание? Или она каким-то образом принимала наказание в качестве знака любви и внимания со стороны ее матери? Вообще говоря, принимала ли она гнев людей на нее и то, что она воспринимала как их наказание, как знак заботы?
Это мне казалось очень возможным. Мне показалось, что она делала выводы и создавала множество ситуаций в своей жизни таким образом, что она могла быть подвергнута наказанию, поруганию, критике и указаниям, что в точности надо сделать, потому что это были единственные известные ей знаки любви. Если бы я согласился с ее изначальной характеристикой ее затруднительного положения беспомощного ребенка и использовал бы такие термины, как насилие – которые она сама не использовала, но намекала, – мы бы могли вообще не прийти к этой точке, которая, я подозреваю, была абсолютно ключевым элементом ее пребывания в мире, ее позиции в жизни.
Термины типа насилие из популярной психологии и даже повседневного языка привносят с собой целую метапсихологию, которой нам следует избегать, необязательно даже повторяя их, когда анализанды сами внедряют такие термины. Ибо эти термины часто сбивают с толку, запутывают ситуацию: они, в общем, упрощают и уменьшают вещи, значительно более сложные, чем предполагает термин. Они освобождают анализанда от ответственности, в то время как анализанды часто чувствуют себя хотя бы немного виноватыми. Даже если мы считаем, что их не надо винить, их чувство вины – это обычно показатель того, что они чувствуют свою вину по другому поводу и что их вина была смещена с одного события или желания на другое.
Как полагает Фрейд (1909, стр.175-176), мы должны принять их вину как явный симптом преступления, которое они считают, что они совершили, и попытаться не оправдывать их, но скорее определить исконное преступление, о котором идет речь, исконный источник вины. В случае вышеупомянутого обсессивного анализанда, которому снился сон о том, как он был в душе со старшим мальчиком, его общая тенденция заключалась в том, чтобы обвинять только себя за всю сексуальную активность раннего детства, в которую он вовлекался, с детьми старше или младше его самого, никогда не перекладывая вину на оппонента. Его «исконное преступление» лежало где-то в другом месте, в ранних обстоятельствах включая членов семьи, не соседей; он скорее хотел вовлекаться в действия с соседями, за что он бы мог себя потом упрекать, чем столкнуться с эдиповыми преступлениями, из-за которых он чувствовал себя безнадежно виноватым. В случае этой женщины-анализанда все было еще сложнее: она была склонна обвинять в своих страданиях своих родителей и позднее своих коллег, не видя себя субъективно вовлеченной в свою жизненную историю. В то время как обсессивный анализанд видел себя и свою деятельность повсюду, она нигде не видела себя и свою деятельность. И тем не менее, она открыто признала требование своей матери, что ее дочь была ответственна за разрушение ее жизни, и что мать была бы намного более счастливой, вообще не имея детей.
Эта женщина- анализанд часто желала, как Эдип, чтобы она сама никогда бы не рождалась и она сильно гневалась на свою мать – и даже желала ей смерти – за то, что она завела ребенка, которого могла обвинять в разрушении своей жизни. Потому ли дочь разрешала себе быть наказанной за незначительные вещи, из-за которых мать взрывалась, и за которые она чувствовала себя невиновной? Кажется, дочь пыталась загладить свою вину за то, что желала смерти матери, позволяя своей матери получить злобное и жестокое удовлетворение, которое последняя испытывала при наказании своего ребенка.
Анализанд не могла понять свою покорность перед таким наказанием, поскольку связь (между ее безупречностью в отношении тех вещей, за которые она была наказана, и ее самобичеванием за что-то большее и тяжелое) была бессознательной. Я настаиваю, что сознательное понимание этой связи в любом случае было более полезным для аналитика в рамках последующего направления терапии, чем для анализанда. Анализанд сама должна была вступить в борьбу с ее гневом на мать, негодующую по поводу самого существования ее дочери, и она начала это делать вскоре после шока от осознания ее вовлеченности в ситуацию с наказанием, поняв, «для танго нужны двое». То, что анализанд сознательно начала понимать , что превратила себя в жертвенного ягненка, заглаживая свое желание смерти матери,  не продвинуло бы ее дальше, чем то, что могло быть достигнуто через опору на наблюдающее эго: она бы научилась отслеживать свое поведение и попыталась бы неоднократно остановить подчинение наказанию при помощи мысли. «Я делаю это (иду на это совещание, смиряюсь с таким обращением моих коллег) лишь потому, что я желала смерти своей матери». Это бы почти ничего не изменило в устранении искушения изначально подвергнуться наказанию, проработке направленного на ее мать негодования, которое было движущей силой повторения.
Мне кажется неправильным считать, что понять связь (между чувством вины из-за желания смерти своей матери и покорность перед наказанием в настоящем) будет достаточно для наступления изменений. Само по себе это всего лишь размахивание абстрактным знанием перед анализандом, вокруг которого ее сознательное ощущение себя может рекристаллизоваться, но это редко, по моему опыту, приводит к фундаментальному изменению, чему-то ощущаемому интуитивно. Больше того, эта связь не больше, чем частичное объяснение, ибо анализанд (как я упомянул ранее) также стала рассматривать наказание другими как знак любви, заботы или, по крайней мере, внимания. Она могла также вообразить себя своей матерью, когда она покорялась наказанию от рук матери, фантазируя, что роли поменялись, и дочь мстила матери. Все наши «понимания» следует рассматривать как условные, подверженные исправлению и даже временами реверсии, и – учитывая сверхдетерминированную природу человеческого опыта – частичные, т.е. только часть истории. Фиксация на каком-то определенном понимании в качестве всеохватывающего опасна как для аналитика (который становится бесконечно зациклен на одних и тех же интерпретациях), так и для анализанда (фиксирование которого предполагает, что здесь может быть что-то слишком удобное, эгоистичное или удовлетворительное, касательно понимания, о котором идет речь).
Некоторые терапевты могут возразить, что то, что они подразумевают под пониманием, это то, что человек чувствует затылком. Я просто выделю, что то, что обычно подразумевается под пониманием – так или иначе, за пределами психоаналитических кругов – это сознательная умственная деятельность, включающая интеллектуальное понимание чего-либо (Вебстер  (1989) определяет это как то, что понять, значит «постигнуть смысл, понять идею, осмыслить; хорошо знать, ясно воспринять характер, природу, тонкости; присвоить значение; истолковать  определенным образом и т.д.»).  умственная деятельность такого рода явно продолжается во время бесчисленного множества психоаналитических сессий, но не приводит к каким-либо заметным трансформациям в симптомах анализанда. С другой стороны, когда установка связи сопровождается значительным аффектом – будь то удивление, тревога или эйфория – то мы смеем надеяться на изменение, которое чувствуется затылком (интуитивно), на изменение, которое исключает необходимость бдительного самонаблюдения. В таких случаях я бы сказал, что мы задели то, что Лакан именует «реальное» (нечто): мы оказали воздействие на аффективном, либидиозном уровне, воздействие на уровне доступных анализанду  удовлетворений, одним словом, на уровне наслаждения анализанда. Самые глубокие эффекты случаются на этом уровне, что подразумевает изменение либидиозного устройства аналитика, не просто самопонимание анализанда. Действительно во многих случаях глубокое либидиозное изменение случается без затрагивания самопонимания анализанда – в таких случаях сознательное понимание прерывается или обходится как неуместное для процесса изменения.
Кто-то, несомненно, будет утверждать, что изменяющее жизнь влияние и/или либидиозная трансформация – это то, что понимается под «истинным пониманием» в отличие от простого, неполного, частичного или ложного понимания, которое остается на интеллектуальном уровне; я бы поспорил, что здесь мы имеем дело с двумя абсолютно разными действиями или процессами и что большая часть замешательства создается, когда исключительно интеллектуальное понимание связи или интерпретации называется  «ложным пониманием», в то время как изменяющее жизнь влияние речи на анализанда называется «истинным пониманием», когда неясно, что анализанд мог бы сформулировать об этом что-то выразимое словами, кроме как сказать, что теперь все по-другому! Фрейд заявлял, что анализанды, успешно прошедшие анализ, часто не могли впоследствии сказать, что произошло или почему, что предполагает, что для того, чтобы поправиться, они не должны были быть способными понять что-либо в привычном смысле слова (например, определить что-то логически так, что это можно было бы объяснить или описать другому человеку). До той степени, что трансформация может запросто произойти без понимания, можно запутаться, по моему мнению, если обозначать оба действия одним и тем же словом, всего лишь определяя один как «истинный», а другой как «ложный».
Чтобы сделать шаг вперед, я бы поспорил, что все понимание может быть рассмотрено как обманчивое, если не абсолютно ложное, поскольку понимание всегда частичное, условное, многоуровневое, неполное и воображаемое. Если верить, что понимание никогда не может быть полным, то можно впасть в неосуществимую мечту Гегеля об абсолютном знании, мечту, которую ставит под сомнение практически любая современная философия и область науки (будь то, в так называемых тяжелых науках, чьи «научные революции» привели к отрицанию предыдущих попыток объединить знание в конкретной области, или социальные/гуманитарные науки). Нет такой вещи, как «полное знание» - на этот счет могут быть лишь фантазии. Также не является полным знанием сказать, что «не существует такой вещи, как полное знание»; это всего лишь признание границ человеческого знания. Сам я временами говорил и писал так, словно я точно постигал то, что привело к определенному изменению у конкретного анализанда, но я, тем не менее, заявляю, что именно в тот момент, когда мы полностью убеждены, что обладаем полным пониманием, мы, с наибольшей вероятностью, будем сбиты с толку. На самом деле я склонен сказать, что само существование бессознательного делает любое наше понимание незаконченным; другими словами, бессознательное приводит к теореме принципиальной незаконченности в психоанализе, родственной арифметическим теоремам  незаконченности Гегеля.
Аналитик работает только в пределах ограниченного знания и неизбежно частичного понимания. Тем не менее, этого должно быть достаточно для продолжения работы. Отметим, что аналитик, как и анализанд, часто находится в затруднении при необходимости точно сказать, что привело к какому-то определенному изменению, реконструируя вероятные аспекты аналитического процесса, которые осуществили изменение. Другими словами, аналитику не надо понимать – не больше чем анализанду – происходящее в точности, для того, чтобы обеспечить эффективную аналитическую работу. Следовательно, понимание – не обязательный элемент для обеих сторон в аналитическом приключении.
Если значение и понимание не будут нашей путеводной звездой, то что должно руководить нашей аналитической работой? Хотя Лакан изначально был захвачен важностью понимания, поощряемой Карлом Ясперсом в психиатрии, позже он предложил, чтобы мы взяли свои ориентиры от jouissance (наслаждения), и в точности внимательно слушая то, что анализанды действительно говорят (со всеми оговорками, запинаниями, двусмысленностями и компромиссными конструкциями, присущими речи в аналитической ситуации), в противовес тому, что они имеют в виду, мы сможем обосновать удовлетворенность и неудовлетворенность наших анализандов. «Зачем аналитику лишнее ухо?», -спрашивает Лакан, «если иногда кажется, что два – это уже слишком много, поскольку он стремглав мчится к фундаментальному недопониманию, навлеченному отношениями понимания? Я неоднократно говорю своим студентам: не пытайтесь понять!... Пусть одно ваше ухо станет глухим в той же степени, в какой другое будет тонким. И именно это ухо вы должны подставить, чтобы слушать звуки, фонемы (звуковые галлюцинации), слова, обороты речи и предложения, не забывая паузы, скандирования, срезы, точки (промежутки) и параллелизмы, ибо именно в них может быть подготовлена дословная транскрипция, без которой аналитическая интуиция не имеет основы или объекта» (стр.471).Слушание всего этого позволяет нам локализировать jouissance анализанда и в итоге возыметь над ним эффект, возыметь эффект над реальным – а именно, их либидиозной структурой (см.Лакан 1973, стр.30). Слушание только ради одного значения (смысла) заключает нас в уровень воображаемого, уровень понимания; слушание на уровне символического того, что портит речь – будь то если наступает молчание, когда мысль, слишком тревожная для озвучивания, не закончена, или формируется компромиссная структура, когда множественные и иногда противоположные желания или точки зрения одновременно конкурируют за выражение – помогает нам получить доступ к реальному, для которого понимание (воображаемое с его подобием объяснения) служит больше, чем укрытие и рационализация.
В связи с этим мы не начинаем понимать jouissance анализанда, но всего лишь обнаруживаем его и работаем с ним. В конце концов, jouissance – это то, на что аналитики часто жалуются в начале терапии: они чувствуют, что не получают достаточно удовлетворения в жизни или обнаруживают, что в первую очередь стремятся получить формы удовлетворения, которые они считают неприятными и болезненными, одним словом, неудовлетворительными.
Лакан считает, что интерпретация должна быть неожиданной, толкающей и тревожащей – «загадочной (пророчащей)», как он выразился (см.Лакан 1970-1971, 13 января 1971; 1966, стр.106, 588; 1973, стр.37; 1975, стр.16). «Аналитическая интерпретация не предназначена для понимания; она предназначена для создания волн» (Лакан, 1976, стр.35). интерпретация – примененная в случаях невроза, не психоза – должна, по его мнению, стремиться встряхнуть значение и разрушить самопонимание анализанда (для более детального обсуждения подхода Лакана к интерпретации см.Финк 2007, гл.5).